1886 год Chapter Ⅱ

О, гляжу, вы пришли за продолжением истории, сэр? Тогда присаживайтесь и слушайте. Вы когда-нибудь бывали на похоронах, где покойник — двухтысячелетний город, а вместо плакальщиков — миллион оборванцев с отмороженными задами? О, вы многое потеряли! День, когда мы уносили ноги из старого доброго Лондона, выглядел именно так. Торжественно, мрачно и чертовски холодно.

Наш стальной Ковчег забили под завязку: угольные бункера трещали по швам, трюмы ломились от станков, железок для новой жизни и жратвы. Как деликатно выразились господа интенданты — «провианта запасено на умеренное множество людей». Обожаю этот канцелярский язык! В переводе на человеческий «умеренность» означает: «Ребята, на всех каши не хватит, так что лишним просьба сдохнуть потише». И словно под стать этому празднику христианского милосердия, небеса над столицей разверзлись таким снегопадом, какого мы не видели с самого начала Великой Стужи. Снег валил стеной, хороня под собой крыши, мостовые и скованную льдом Темзу. Даже последнему идиоту было ясно: если природа потом учудит бурю еще хлеще, записывать рекорды в газету «Таймс» будет уже некому. Никогда больше не зазеленеет травка в Гайд-парке, не распустятся цветочки в садах Кью. Зима выиграла эту партию всухую.

Разумеется, у наших светлых голов с самого начала всё пошло через пень-колоду! Планировали-то спустить со стапелей целую флотилию сухопутных дредноутов, а по итогу чудом склепали одного нашего железного уродца. Огромная прорва народу осталась куковать в домах: одни наивные шлимазлы верили, что пересидят мороз у каминов, другие — ребята ушлые, вроде меня — прикидывали, как славно можно будет пограбить брошенные особняки. Честно скажу, у меня самого слюнки текли от такой перспективы! Но мое шестое чувство — то самое, что не раз уводило меня из-под носа констеблей — вовремя шепнуло: «Эзра, не будь поцем, мертвецам золотые подсвечники ни к чему!» И я вцепился в свое место на Ковчеге зубами и когтями. А снаружи тем временем творилось такое, что кровь стыла в жилах — причем буквально. Власти-то хотели всё обставить благородно, по-христиански, да только где ж набраться благородства, когда штанов и сухарей хватает лишь на «нужных людей»? Полисмены и солдаты штыками да прикладами отгоняли толпы нищих от погрузочных рамп. Кровь хлестала на снег и тут же превращалась в красный лед, а трупы вмерзали в мостовую. Красота, да и только!

И тут, в довершение всех радостей, словно обухом по темени: померла Ее Величество королева Виктория! Железная была старушка, царствие ей небесное — только на ее стальной воле Британия и держалась, не скатившись в дикую резню. Но вот, дух выдержал, а моторчик в груди подвел. И знаете, что самое смешное? Я ведь всю жизнь считал себя прожженным циником, посмеивался в кулак над этими важными гоями с их имперской спесью... А как услышал, что Королевы больше нет — у самого в горле так защипало, будто я не безродный Эзра Финч из трущоб Ист-Энда, а какой-нибудь потомственный пэр Англии! Оказалось, британца во мне намешано куда больше, чем иудея. А тут еще и с наследниками престола вышла какая-то мутная заминка — ни слуху ни духу, словно вся королевская родня сквозь лед провалилась.

Народ после такого удара страшно ожесточился. Любая другая нация уже легла бы в сугроб и померла от черной тоски, но только не англичане! В этих людях сидела такая ослиная упертость, граничащая с надменной жестокостью — школа покойной Виктории! — что они просто сжали зубы и уставились на Север. Туда, где среди льдов нас ждал еще не зажженный теплогенератор, наш новый Сион и Полярная звезда в одном флаконе.

Хорошо еще, что старушка Виктория перед самым уходом в лучший мир успела стукнуть кулаком по столу и назначить нам командира — мистера Грэма Лэнгфорда. Как же воротили носы лорды: фи, недостаточно голубая кровь для столь высокой миссии! Но перечить последней воле Королевы кишка оказалась тонка. И слава Всевышнему! Наш Капитан — а матросня и механики произносили это слово с таким благоговением, будто с заглавной буквы — оказался тем еще кремень-мужиком. Набожный, жесткий, прямой как палка — словом, живая икона викторианских добродетелей. Без малого сорок лет оттрубил на Королевском флоте, поднявшись от сопливого юнги на дырявом бриге до командира могучего броненосца! В свои полвека он соображал быстрее аналитической машины Бэббиджа, а кулак имел такой, что уложил бы любого уличного бойца с первого удара. Лично я ему на глаза старался не попадаться — мало ли что!

Но чтобы ехать в этой банке, мне приходилось крутиться как черту на сковородке! Я носился по техническим палубам с таким деловым и озабоченным видом, будто от меня зависело вращение Земли. Мой начальник, мистер Гриффитс, оказался проклятым трудоголиком, так что я у него работал за троих: «Эз, подай! Эз, подержи! Эз, закрути гайку и сбегай к кочегарам!» Пожалуй, впервые в своей жизни Эзра Финч трудился не за страх, а за совесть. Хотя кого я обманываю? Конечно же за страх! Потому что альтернативой работе была прогулка за бортом.

Ведь наш Ковчег — это вам не прогулочная яхта. Внутри постоянно ехали только мы, команда, да пара десятков дряхлых аристократических шишек, которые только и делали, что важно надували щеки да портили воздух от старости. Остальное место занимали уголь, провиант, медикаменты и механизмы. А сотням тысяч простых британцев начальство выписало поистине «соломоново» решение: шагать за дредноутом пешком! Ковчег полз самым экономичным ходом — два узла в час. Быстрее нельзя, машины не выдержат, а остановиться и подавно смерти подобно: конструкция у нашего монстра была с придурью, что если котлы остынут, мы их и за трое суток не раскочегарим.

Вот так и шли. Несколько часов поспал вповалку в тесном коридоре Ковчега, хлебнул пустой баланды — и давай, проваливай обратно на мороз, уступай теплый пол следующей смене! Как же забавно Великая Стужа уравняла всех подданных Короны! На одних и тех же вшивых тюфяках вобнимку храпели и благородный лорд, чьи предки грабили Англию еще до Вильгельма Ублюдка, и чумазый работяга-кокни, который неделю назад пускал слюни в джиновом угаре под мостом. А мы, грязные механики, вдруг превратились в настоящих королей жизни! Да, мы пахали по восемнадцать часов до кровавых мозолей, получали ожоги от ревущего из щелей пара и харкали черной смесью угля с ядовитой смазкой. Но мы ехали в тепле! Как говорят у нас в Ист-Энде: лучше плохо ехать в преисподней, чем хорошо идти по морозцу!

На наших глазах прямо из угольной пыли вырастала новая, зубастая кастовая система. Те, кто внутри, и те, кто снаружи. Начальство и механики быстро начали называть пеших бедолаг презрительным словечком «бродяги». Но ваш покорный слуга держал язык за зубами и даже в мыслях их так не величал! Я прекрасно знал: если Бог там, наверху, еще не окончательно отморозил себе уши и слышит нас, Он мне живо напомнит, кто тут настоящий бродяга по рождению! Стоит мне только дать слабину, потерять поддержку работяг или то насмешливо-снисходительное покровительство старших мастеров — и меня вмиг вышвырнут на лед, а на мое место возьмут какого-нибудь толкового инженера из толпы. Единственное, что меня спасало — те умники шагали снаружи, а я был уже тут, внутри, притершийся к команде и понимающий мистера Гриффитса с полуслова.

Как думаете, кому я должен был поставить свечку за свое спасение? Своему покойному бате и тому старому часовщику, у которого я в юности числился подмастерьем! Каким же малолетним идиотом я был, когда не выдержал сидения на жесткой табуретке, разругался со стариком из-за мелких шестеренок и вылетел на улицу, перессорившись со всей нашей родней, которая меня туда по блату пристроила! Зато теперь эти полузабытые уроки часового дела стали моим главным козырем.

А после смены, когда у мужиков не оставалось сил даже ругаться, я пускал в ход тяжелую артиллерию своего обаяния. Со скрипкой я, вопреки всем байкам про еврейских мальчиков, никогда не дружил — слуха не хватило, — зато у меня в кармане водилась модная немецкая штучка, губная гармоника! Вы бы видели, сэр, как эти суровые, закопченные британские волчары расплывались в блаженных улыбках, когда я после вахты затягивал им веселую «Хаву Нагилу»! Конкурентов на музыкальном поприще у меня не нашлось, так что я быстро стал душой нашего маленького закрытого клуба. Сидел себе в уголке, дудел в гармошку и старался не думать о том, что творится за стальной обшивкой. Ну, а пока ситуация требовала — изображал из себя самого смирного и работящего паиньку на свете. В Лондоне я в любой момент мог сбежать от проблем в соседнюю ночлежку, а посреди ледяной пустыни не больно-то побегаешь! Ничего, думал я, вот доберемся до места — там снова появится пространство для маневра.

Но чем дальше мы ползли, тем меньше оставалось поводов для шуток. За нами из Лондона вышло чуть ли не полмиллиона душ, и эта живая река таяла на глазах. Каждый божий день тысячи людей оставались лежать на льду. Их жрал мороз, косил голод, рвали на части одичавшие от бескормицы своры собак и добивали банды отморозков в хвосте колонны. Правда, по пути к нам то и дело прибивались ручейки смельчаков из других городов Британии, которые каким-то чудом вычислили маршрут последнего корабля человечества и вышли нам наперерез  — но даже они не могли восполнить чудовищной убыли. Наши люди брели на север упрямо, шаг за шагом, точь-в-точь как этот их Иешуа на свою Голгофу.

Тридцать четыре дня. Две с лишним тысячи миль по замерзшему Атлантическому океану. Для бывалых моряков Ее Величества в старые времена — так, увеселительный круиз, но для нас, в конце этой проклятой Последней Осени — целая жизнь! Два узла в час... Когда тебе в спину дышит ледяной ад, кажется, что мы ползем как дохлые улитки. Но для женщин и ребятишек, которые под воющим ветром проваливались по пояс в сугробы и в кровь сбивали ноги об острые ледяные глыбы, эти два узла были скоростью курьерского поезда. Тех, кто падал, никто не подбирал и не отпевал — дредноут не ждал никого. Выжившие превратились в каких-то жутких мясных автоматонов: знай себе переставляй ноги, пока не подойдет твоя очередь погреться в брюхе Ковчега.

Впрочем, внутри тоже начался филиал ада. От запредельных нагрузок механики начали гибнуть один за другим: кого-то намотало на вал, кого-то сварило заживо прорвавшимся паром. Я сам чудом отделывался мелкими ожогами да порезами, понимая, что это лишь аванс от старухи с косой. А в последнюю декаду пути сдал и мой мистер Гриффитс. Проклятая угольная пыль сожрала его легкие — старик страшно, взахлеб кашлял кровью, слабея с каждым часом. Мне пришлось взвалить на себя его работу, и, скажу вам как на духу, тут-то моя хваленая смекалка едва не дала трещину! В серьезной механике я ведь был полный ноль. От позорного провала меня спасли только две вещи: во-первых, от бесконечного недосыпа и усталости вокруг отупели вообще все, а во-вторых...

Во-вторых, по коридорам вдруг пронесся хриплый, полубезумный крик, передаваемый из одних растрескавшихся губ в другие:

— Прибыли! Мы прибыли, парни!

Под подошвами внезапно пропала вечная дрожь палубы — а я ведь уже сроднился с ней, как с биением собственного сердца! Затих скрежет шестерен, перестали бухать поршни, в трубах успокоился бешеный пар. Наш железный монстр издал долгий, усталый выдох и замер. Изможденные, черные от копоти механики переглянулись, криво заулыбались и как по команде рванули к верхним люкам.

Мы вывалились наружу, жадно хватая ртами колючий морозный воздух, и застыли. Перед нами лежал наш новый дом — дикий, неприветливый край черных скал, вздыбленных океанских торосов и обжигающей стужи. Но когда я оглянулся назад, улыбка мигом сползла с моей рожи. Позади дредноута, на бескрайнем белом поле, жалась друг к другу крохотная, жалкая кучка оборванцев — всё, что осталось от той великой многотысячной орды, вышедшей за нами из Британии. От вида этой горстки выживших на душе стало так паршиво, что хоть волком вой.

Тогда мы еще понятия не имели, какая кровавая баня и какие испытания ждут нас дальше, среди этих мертвых камней.