1886 год

Присаживайтесь-ка поближе к паровому трубопроводу, сэр, — здесь хотя бы пальцы к кружке не примерзают, я расскажу вам комедию почище любого водевиля в Ковент-Гардене.

Посмотрите на мою физиономию. Видите этот шрам над бровью? Память о разбитой пивной бутылке в подворотне Уайтчепела. А этот, на скуле — автограф тупого ножа одного коллеги по ремеслу, с которым мы не поделили чужой кошелек. Да-да, не кривите губы: Эзра финч всю свою сознательную жизнь — а мне, кажется, еще и двадцати трех не стукнуло, хотя метрики я в глаза не видел — числился отпетым прохвостом. Впрочем, с такой фамилией в доброй старой Англии выбор невелик. Началась эта кутерьма еще во времена Великого Рассеяния, и с тех пор каждый чистокровный британец — будь то проспиртованный грузчик у доков Вест-Индской компании в Лаймхаусе или напудренный меценат из совета работного дома — считал своим долгом ткнуть меня носом в грехи моего народа. Хотя, заметьте, христианином я числился вполне исправным! Зимой так и вовсе из церквей не вылезал: во-первых, там не дует, а во-вторых, на паперти у раздобревших прихожан всегда можно было выклянчить пенни-другой. Ну, или огрести тростью по хребту — тут уж как повезет.

Но жаловаться на судьбу? Увольте. Мой покойный папаша, царствие ему небесное, пил все, что горит, и был редкостным мерзавцем, но унывать не умел совершенно. Жил во грехе, а помер так и вовсе потешно. От него-то я и унаследовал привычку улыбаться, даже когда в дырявом кармане латаного-перелатаного сюртука гуляет только ветер.

А ведь помотало меня знатно! Пока кости были тонкими — лазил по барским дымоходам, глотая сажу. Подрос — щипал пеньку в исправительных приютах. А уж лондонских фабрик я перепробовал едва ли не больше, чем уличных девок! Старые и новые, огромные и тесные — все они были одинаково омерзительны, вульгарны и плевать хотели на работяг, копошащихся в их железном нутре. Знаете, я ведь однажды едва не испортил свои лучшие штаны, когда прямо над головой с потолочного шкива с визгом слетел приводной ремень и просвистел в паре дюймов от моей руки! Слава Всевышнему, обошлось — руки-ноги целы, в отличие от половины моих приятелей.

В общем, до недавних пор жизнь моя катилась по вполне предсказуемой колее. Я снимал угол на десятерых в клоповнике посреди Ист-Энда, иногда наедался до отвала — бывало, даже кусочек мяса на Песах... простите, на Пасху, конечно же, перепадал! А уж если в воскресенье удавалось раздобыть бутылку сносного джина и завалиться в каморку к одной знакомой вдовушке-швее, то жизнь и вовсе казалась раем. Еще лет пятнадцать такой вольницы — и я бы благополучно сгинул: либо от взрыва заводского котла, либо в кабацкой поножовщине, либо закачался в петле за какую-нибудь глупость.

Но тут, черт бы его побрал, случился 1886-й год.

Знаете, почему я сейчас сижу перед вами, а не примерзаю к мостовой где-нибудь в Чипсайде? Потому что мой вечно пьяный батя и один невыносимый бородатый старик в моем детстве крепко взялись за мою башку. Как же я ненавидел этого старого козла, когда он лупил меня палкой по пальцам за каждую ошибку при чтении Торы и Талмуда! Мне бы по улицам бегать да мелочь по карманам тырить, а приходилось зубрить древние премудрости. Когда старик отдал Богу душу, я чуть в пляс не пустился. И только потом смекнул, какой бесценный подарок мне сделали: я ведь, в отличие от девяти десятых наших трущобных шлимазлов, умел бегло читать, отлично считал в уме и соображал чуть быстрее табуретки.

Поэтому, когда в восемьдесят шестом году запахло жареным — вернее, мороженым, — я не глушил сивуху в притонах, а подбирал за джентльменами свежие газеты и слушал, о чем шепчутся на углах.

На страницах газет наша старушка Англия все еще выглядела владычицей мира. Еще бы! Сам Чарльз Бэббидж подарил Королевскому Обществу свою аналитическую машину, а следом грянуло и главное чудо века — паровое ядро. Газетчики захлебывались от восторга, ставя его в один ряд с изобретением колеса, металлургии, стремян, пороха и вакцин! Правда, в нашем Ист-Энде из всех чудес прогресса мы близко знали разве что тюремные кандалы, колеса арестантских карет да бандитские самопалы. Даже когда инженеры на базе этих самых ядер собрали первые теплогенераторы — громадные печи, способные обогреть целый город во льдах, — нам от этого теплее не стало. Их строили не для лондонских оборванцев, а ради честолюбивых планов лордов, задумавших копать уголь и руду где-то на севере, за Полярным кругом.

Кто ж знал, что судьба королевских полярных проектов и мои дырявые башмаки окажутся связаны одной ниточкой? Когда заскорузлые пятки начало прихватывать морозом прямо посреди июля, стало ясно: пришла Великая Стужа.

Мир покатился в тартарары со скоростью курьерского поезда. Летний урожай погиб на корню. Корабли с провиантом из Индии перестали приходить. Начался голод, а за ним — липкая, животная паника. Врать не стану, в первые дни я неплохо погрел руки на чужом горе — совесть меня никогда особо не мучила, а Всевышний, думается мне, на Страшном суде войдет в положение. Правда, когда на улицы вышли солдаты, я едва не поплатился за свою предприимчивость головой. Любую другую страну уже захлестнула бы кровавая анархия, но наша британская государственная машина держала удар железной хваткой. Чудом разминувшись с расстрельной стенкой и виселицей, я вдруг обнаружил забавную вещь: вчерашние богачи и лавочники в одночасье обнищали так, что сравнялись со мной, безродным англо-евреем.

А небо тем временем становилось все свинцовее, и холод сжимал горло.

Парламент и Корона сперва хотели сбежать на юг — ну, разумеется, прихватив только сливки общества. Но колонии уже полыхали в огне жесточайших бунтов. Едва лорды с общинами порешили отправить армию и силой отбить для эвакуации Нигерию, как телеграф принес весть, от которой поседели даже старики. Экватор взорвался. Тектонические разломы и сотни проснувшихся вулканов затянули южное небо пеплом, а обезумевшие народы тропиков проклятой лавиной хлынули на север, добивая остатки цивилизации. На юге спасения не было.

Но и куковать на островах значило подписать себе смертный приговор. Железные дороги вот-вот должны были встать из-за чудовищных снегопадов, угольные копи Британии подходили к концу, а главное — нам нечем было греть кости! Теплогенераторы в нашем мягком климате раньше никому не требовались, поэтому всю готовую партию уже давно сплавили одним караваном на Шпицберген. И, словно в насмешку дьявола, создатель парового ядра профессор Хоукинс со всеми своими учениками и чертежами утонул при весьма темных обстоятельствах посреди Ла-Манша. Без него повторить тончайшую сборку ядра по одним лишь патентным листкам ученые смогли бы только через много месяцев, которых у нас не было. А выдирать ядра из других заводских машин и переделывать под обогрев никто не решался — капризный механизм просто взорвался бы от такого варварства. Паровые ядра вмиг стали Святым Граалем этого проклятого, замерзающего мира.

И тогда родилась идея, от которой за версту несло сумасшедшим домом: драпать на Север! Туда, за две тысячи миль ледяного ада, на голые скалы Шпицбергена, где уже стояли спасительные теплогенераторы и где уголь лежал прямо под ногами, позволяя кормить прожорливые топки с первого же дня. Абсурд! Но другого шанса отсрочить гибель человечества просто не существовало.

Что тут началось! Вся Британия загудела, как растревоженный улей. Боевые сухопутные дредноуты прямо на верфях спешно перекраивали в пузатые стальные Ковчеги, под завязку набивая их солониной, углем и запчастями. Но, сами понимаете, билеты на этот аттракцион спасения выписывали исключительно для господ с голубой кровью, тугим кошельком или шибко ученым лбом.

Как вы понимаете, моя родословная позволяла мне гнуть пальцы разве что перед мелкими карманниками, намекая на родство с первосвященниками Храма, но для британских аристократов и буржуа я оставался все той же уличной грязью. Звонкой монеты у меня тоже не водилось. Но мне так чертовски хотелось жить — пусть впроголодь, но дышать! — что я решил временно отложить дела Божьи и пустить в ход главное оружие моего народа: священный принцип хуцпы. Безграничную, непробиваемую наглость.

Уж не спрашивайте, как я просочился сквозь тройное оцепление на закрытую верфь в доках — пара краденых пропусков, чужая промасленная роба и морда кирпичом творят чудеса. Я нахально втерся в подручные к главному инженеру, который как раз монтировал хитросплетения паровых труб на нашем Ковчеге. Ох, как он блажил в первый день, когда раскусил, что я в его мудреных чертежах смыслю не больше свиньи в апельсинах! Чуть гаечным ключом не огрел! Но за ворота не вышвырнул: видимо, смекнул, что мой длинный язык еще сослужит службу, а верткость позволит пролезть в самое пекло, куда другие и сунуться боятся. Так Эзра финч и выгрыз себе заветный гамак в железном брюхе стального левиафана.

Мы дали деру в самый последний миг. Когда море за кормой схватилось мертвым панцирем, а черные вьюги, замешанные на пепле взорвавшегося экватора, похоронили под собой далекое Средиземноморье, стало ясно — старому миру крышка.

Под мерный, тяжелый гул паровых ядер начался наш Великий Ледовый Исход. Кругом — тысячи миль белого безмолвия, лютый мороз и полная неизвестность. Но знаете что я вам скажу? Кажется, я и в этом ледяном аду сумею неплохо устроиться!